Воспоминания Надежды Филипповны Зубович (Кузнецовой) из д. Слобода-Кучинка – узника Слуцкого концентрационного лагеря смерти:
«Я родилась в 1932 году в деревне Московка Аленинского района Калининской области. До 1939 года родители Филипп Яковлевич и Прасковья Яковлевна трудились в колхозе, воспитывали семерых детей. Отец – инвалид Первой мировой войны. Правая рука его, перебитая осколком, висела плетью, совсем не работала. В городе Нелидово ему удалось устроиться сторожем на лесопильный завод. Появились деньги, нам разрешили строить дом. Но все надежды на нормальную жизнь разбились в один страшный летний день.
Объявили, что началась война. Старший брат Николай, который работал трактористом, ушел на призывной пункт. До нас доходили его короткие письма: переучился на танкиста, направили на фронт… После войны мы узнали, что Николай погиб под Ржевом – сгорел в танке.
Самолеты днем и ночью бомбили станцию, завод. Доставалось и домам. В первые дни выгорела вся наша улица. И наш новый дом, на который мы еще нарадоваться не успели, сгорел тоже. Надо было искать жилье. В начале октября 1941-го года мать с отцом решили перебираться к дальним родственникам. Погрузили все оставшееся добро на телегу, впряглись сами и покатили по дороге, прочь от пепелища.
Уехали мы недалеко. У села Знаменского нас и многих других беженцев остановили немецкие мотоциклисты, завернули в деревню, расселили по домам. Взрослых заставили нашить номера на одежду и выходить на перекличку утром и вечером. Брата Петра, которому исполнилось шестнадцать, сразу отправили в Германию. Вокруг деревни была натянута колючая проволока, стояла охрана. Наружу нас не выпускали. И непонятно было, что с нами сделают.
Еды давали совсем мало – только б ноги не протянуть. Чтобы выжить, мы собирали крапиву, щавель, перерывали поле в поисках картофеля. Так дотянули до весны 1942-го. В этих ужасных условиях, без всякой медицинской помощи и в голоде мама родила сестричку Евдокию.
Весной всех узников отвели на станцию Оленино, загнали в вагоны-телятники. Ехали мы очень медленно. Пропускали военные эшелоны, простаивали на маленьких станциях, пережидая бомбежки. Вагоны наши отцепили в белорусском городе Слуцке. Всех выгнали на станцию, построили в колонны. Мы видели, как из других вагонов выносили умерших...
Со станции нас отогнали в лагерь, который располагался в бывшем военном городке: несколько двухэтажных казарм, огороженных рядами колючей проволоки. За проволокой – беженцы из Калининской, Смоленской, Псковской, Могилевской областей, пленные красноармейцы, мирные жители. Было много больных, раненых. В один из дней немцы прошлись по лагерю, собирая всех этих больных. Говорили, что привезут врачей, лекарства, будут лечить. Отвели их в отдельный барак, заперли двери и... подожгли со всех сторон.
Кормили нас очень плохо. Раз в день давали вонючую баланду, иногда хлеб с опилками. В баланду ради смеха кидали червей, насекомых, даже лягушек. А может, они и сами туда попадали, потому что картофель и свеклу в котлы загружали прямо с земли шуфельными лопатами. Спали мы на трехъярусных нарах, укрывались тряпьем. Было холодно, хотелось есть.
Я бегала по лагерю, выпрашивала у людей крошки хлеба, чтоб положить в тряпочку и дать вместо соски сестричке. У мамы давно не было молока, малышка совсем похудела, постоянно плакала. Занемогла и моя сестра Люба. Лежала ко всему безразличная, угасала на глазах. В наш лагерь на работу пригоняли из города каких-то женщин. Одна из них проходила мимо наших нар, а Люба вдруг голову поднимает, носом воздух втягивает: «Мама, мама, я огурчика хочу!» Откуда огурчик? Оказывается, эта женщина взяла с собой обед, и в тряпице у нее был завернут огурец. Как Люба его унюхала?
Мать бросилась к женщине, уговорила ее выменять огурец на свой последний платочек. Упросила: мол, дочь умирает. Женщина отдала, хотя наверняка это тоже была ее последняя еда. Целую неделю по тонкому ломтику мать отрезала и давала прозрачную пластиночку Любе. Это была не еда, а что-то вроде психологической поддержки. В глазах Любы появился блеск, мы стали надеяться, что она выживет.
Положение наше было ужасное. Люди понимали: их держат для того, чтобы они все умерли и не доставляли беспокойства немцам. Каждую ночь кто-то пытался бежать, а в темноте раздавались выстрелы. Наутро у проволоки лежали тела убитых. А назавтра попытки повторялись снова.
Брат Сергей смог найти место, где проволока проходила над небольшой впадинкой. Вылезал ночью, пробирался в город, выпрашивал у местных еду, приносил и подкармливал нас. Однажды, когда он возвращался, его заметили и открыли стрельбу. Брат убежал. Немцы нашли его перелаз, сторожили. Три дня Сергей метался вокруг лагеря, не мог пробраться обратно. Днем подходил к проволоке, уговаривал охранников-полицаев. Нашелся один человек, у которого в глубине души осталось что-то хорошее. Он открыл ворота, пустил Сергея к семье. Еще и шепнул ему:
– Я дежурю через два дня, приходи, буду выпускать и впускать в лагерь.
Однако немцам надоели постоянные побеги. В лагере ужесточили режим, и брату все тяжелее было выходить на свободу. Зимой от истощения умерли отец и маленькая Евдокия. Завернули мы их в одеяло и положили в яму, где лежали другие умершие. Мама постояла над могилой, помолилась, ушла молча. После смерти Евдокии она вообще мало говорила.
Сергей нашел новый лаз, уходил на несколько дней, нанимался на работы к крестьянам. В деревне Крушники Слуцкого района познакомился с семьей Иосифа Фомича и Марии Архиповны Антоновых, у которых не было детей. Рассказал, что в лагере у него погибают мать и сестрички. Антоновы попросили, привести им девочку, которую будут смотреть, как родную. На семейном совете решили, что надо спасать Любу, но та испугалась, категорически отказалась идти. Я сказала, что пойду и ничего не боюсь. Мама очень просила запомнить свое имя, фамилию, адрес, где жили. На прощание крепко обняла и поцеловала.
Осенью 1943-го года я оказалась в крестьянской семье Антоновых. Жили мы на хуторе, где меня прятали от полицаев. Это были добрые, душевные люди, отдавали мне лучшее, называли «доченька». Я пасла коров, научилась печь хлеб, ткать полотно, вязать, вышивать. Запах золотистой корочки хлеба ощущаю и сегодня. Не передать словами, как я благодарна этой семье и всему белорусскому народу. Соседи наши, все деревенские, знали, что у Антоновых на хуторе чужая девочка из лагеря. И никто, ни один человек не проговорился полицаям.
30 июня 1944 года был освобожден Слуцк. Красноармейцы спасли тех, кто сумел выжить в лагере. Развернули полевые кухни, оказывали медицинскую помощь. Голодных, похожих на скелеты, но живых узников вывозили в деревни Слуцкого района. Выжили и мои родные. Еще один год мы пробыли в соседней деревне. Мама трудилась в колхозе, бралась за любую работу, чтобы прокормить детей.
Антоновы узнали, что мать работает в деревне Малышевичи, привели меня туда. Сколько было радости и слез! Осенью 1945 года мама решила с детьми возвращаться на родину, хотела и меня забрать. Женщины ее отговорили. Так я осталась в Беларуси. А мои родные вернулись в село Московка, жили в землянке. Через год от болезней умерла сестричка Таисия.
Документов у меня не было, и медицинская комиссия перед школой по внешнему осмотру установила мне новый, 1934-й, год рождения. В классном журнале была записана Кузнецовой. Аттестат зрелости после окончания школы выдали на фамилию Антонова с отчеством по имени приемного отца (Иосифовна), а в паспорте я попросила вписать отчество по имени родного отца (Филипповна).
Два года в Бобруйском учительском институте пролетели быстро. С 1955 года трудилась на Копыльщине, преподавала математику в Слободокучинской СШ. Когда вышла замуж за своего Валентина, фамилию оставила приемных родителей как дань уважения и благодарность за воспитание. Когда их не стало, взяла фамилию мужа – Зубович. Своего первенца назвала в честь брата Сергея. Спасибо ему за жизнь».
Записал Борис ДЕНИСЮК, член Белорусского союза журналистов
Комментарии